ГЛАВА №26 ЕГЭ ПО АНГЛИЙСКОМУ ЯЗЫКУ

Давайте поговорим о самом экзамене и его структуре, чтобы понять, с чем ученику предстоит иметь дело и насколько это может пригодиться ему в жизни.

ЕГЭ по английскому языку — далеко не простой экзамен. Он предполагает объективную оценку знаний ученика и состоит из 4 частей: грамматики, которая, в свою очередь, делится на три раздела; аудирования, то есть понимания речи на слух, состоящего из трёх разделов; чтения, включающего три раздела; и письма, состоящего из двух разделов — письма другу и сочинения на заданную тему. Как и другие экзамены, тест проверяется машинами, что позволяет достичь максимальной объективности. Всё это выглядит логично и разумно, если не задумываться о целях языка.

Цель языка — общение. Человек, владеющий языком, должен уметь ясно выражать свои мысли, понимать английскую речь, читать и писать. Почти все эти умения в ЕГЭ оцениваются интегрально с помощью машин. Однако главная способность, которую сегодня называют «говорением», была исключена.

Почему?

Вероятно, потому что объективно оценить речевые навыки сложно из-за субъективности проверяющих и различий в уровне квалификации преподавателей в разных городах страны. Как уже отмечалось, уровень знаний, оценённый на высокую отметку за разговорную речь в уездном городе N, не будет соответствовать такому же уровню оценки в Москве.

Рассмотрим аудирование, целью которого является проверка умения ученика воспринимать информацию на слух. Проблема заключается в том, что вопросы к прослушанному тексту нередко сформулированы так, что не всегда ясно, как именно на них отвечать. Эти вопросы нетривиальны и требуют определённого типа логики, скорее западной, в частности британской, чем привычной для русского мышления. Даже при полном понимании текста, не настроившись на эту логику, бывает трудно дать правильные ответы.

Особенно сложной частью для российских учеников является раздел аудирования, в котором требуется выбрать варианты «да», «нет» или «не сказано». Я давал прослушать один и тот же аудиотрек американскому филологу, который много лет преподаёт английский язык как в США, так и в России, однако и он допускал ошибки. Это не означает, что он плохо знает язык. Это говорит о том, что данный тест носит специфический характер и требует специальной подготовки.

Схожая проблема возникает и с чтением. После прочтения текста необходимо ответить на ряд вопросов. Не стоит обольщаться тем, что текст понят полностью: сами вопросы способны поставить в затруднительное положение.

Грамматика представлена в классическом британском варианте, что в целом приемлемо. Обычно грамматику изучают по оксфордским и кэмбриджским пособиям, где основные правила объяснены достаточно чётко. В реальной жизни они соблюдаются далеко не всегда, но среди российских учащихся вряд ли много тех, кто освоил английскую грамматику исключительно через живую речь или просмотр фильмов. Поэтому эта часть экзамена не требует особой адаптации.

Письмо предполагает строгое соблюдение формальных требований: оформление даты, абзацев и других элементов. В реальной жизни этим правилам почти никто не следует. Даже носители языка часто не заботятся о заглавных буквах, не говоря уже о датах и других деталях. Однако при несоблюдении установленных стандартов на экзамене ученик теряет баллы.

Отражает ли этот экзамен реальное владение английским языком?

На мой взгляд, не в полной мере. Как уже отмечалось, наиболее важное умение — осмысленная устная речь — в рамках этого экзамена вообще не проверяется. Частично её заменяет письменное задание, и это, пожалуй, единственный утешительный момент.

Если ограничиться только этими претензиями, то ситуация выглядит не столь печальной, тем более что вопросы теста с каждым годом меняются в лучшую сторону и становятся более приближенными к стандартам TOEFL и других международных сертификатов. С некоторыми огрехами экзамен в целом выстроен достаточно адекватно, если не учитывать самый серьёзный подводный камень — способы подготовки к ЕГЭ.

Здесь необходимо сказать несколько слов о принципах советского образования. По своей сути оно было сильно теоретизировано. Одна американка однажды сказала мне, что у неё существовало представление о русских либо как об алкоголиках, либо как о степенных мыслителях, играющих в шахматы и размышляющих о сущности бытия. Созерцательность православия и тип нашего культурного наследия сформировали особый тип мышления, который чаще находит выражение в абстрактных идеях, чем в их практическом воплощении.

Чтобы получить техническое образование, необходимо было сначала проучиться 5 лет в техническом вузе, освоить курсы математики, физики и других базовых дисциплин, и лишь затем, спустя несколько лет практической работы, человек мог по-настоящему считать себя инженером. Проходили годы, прежде чем теоретические знания находили своё практическое применение.

То же самое происходило и на лингвистическом поле. Окончив гуманитарный вуз, человек сталкивался с реальным разговорным английским. Как выражались некоторые выпускницы, «мы просто были шокированы, а потом долго плакали, потому что не могли понять носителей языка».

Мой знакомый, профессиональный переводчик, работающий в Евросоюзе, специально приезжал в Россию, чтобы читать лекции в Лингвистическом университете, поскольку из 20 тестируемых в Евросоюзе переводчиков-синхронистов экзамен смогли сдать лишь двое.

По его мнению, российская подготовка переводчиков слишком теоретизирована. Специалисты знают многое из теории перевода, но не владеют предметом в практическом смысле.

Узкая специализация американцев указывает на принцип их образования. Там существуют теоретики и практики. Теоретики выделяют именно то, что необходимо для практической деятельности, а практики доводят это до совершенства. В медицине применяется тот же принцип. Проходя через множество тестов, американский врач чётко знает, как действовать в той или иной ситуации в соответствии с инструкциями. Ошибки у них подсудны. Глубина теории и общие принципы работы интересуют их значительно меньше.

Чем это хорошо и чем плохо?

Американская система высшего образования способна за короткий срок подготовить высокоэффективных специалистов, которые точно знают, как вести себя в конкретных ситуациях. Не перегружая себя деталями и теоретическими построениями, они сразу включаются в работу и действуют достаточно успешно.

Вместе с тем подобный подход снижает энтузиазм и постепенно превращает человека в машину. Специалист начинает думать не о цели, а о средствах. Один мой знакомый, немецкий врач, работавший в одной английской медицинской компании, рассказывал о своём опыте работы в Америке. В течение первых дней после прибытия в клинику его подробно инструктировали, что именно следует делать, чтобы не оказаться в тюрьме.

Действительно, такой подход подавляет интуицию и творчество, подрывает само мышление и стремление к эксперименту. Средства подменяют собой цели.

Не понимая глубоко принципов работы — будь то механические или образовательные системы — человек рискует допустить ошибку, формально оценив ситуацию. Западные авторы приводят множество примеров правильного поведения в различных обстоятельствах, и специалист, принимающий решение, просто сопоставляет свой конкретный случай с уже описанными моделями. Если процент совпадения высок, решение принимается в пользу наиболее близкого варианта. Это, безусловно, ускоряет процесс принятия решений, однако содержит в себе риск попытаться помочь человеку слезть с дерева тем же способом, которым ранее помогали выбраться из колодца.

Ещё одним примером поверхностного мышления могут служить ошибочные выводы, сделанные о людях. Во времена перестройки иностранцы начали посещать Советский Союз, чтобы увидеть, что здесь происходит на самом деле. Нередко они приходили к заключению, что люди здесь «мрачные», «пессимистичные», «недружелюбные» и тому подобное, основываясь исключительно на выражении лица.

Одна моя американская знакомая жаловалась, что здесь слишком много мрачных и невесёлых людей, в то время как она сама открыта и улыбается каждому. Это типичная ошибка суждения по форме. Логика предельно проста: я улыбаюсь — значит, я дружелюбна; он не улыбается — значит, недружелюбен. Я открыта — он закрыт. Всё кажется очевидным, если не вникать в суть вещей. Для русского человека улыбка означает гораздо больше, чем для американца, так же как и слово «дружба». Обычно мы улыбаемся друзьям, а ко всем остальным относимся нейтрально. За улыбкой стоит ещё и готовность к определённым действиям. Если мы находимся в дружеских отношениях с человеком, мы готовы ему помочь, пожертвовать своим временем, деньгами и даже рискнуть. Эта готовность нередко выражается улыбкой, хотя и не всегда.

Если мы не улыбаемся, это не означает плохого отношения или агрессии. Это лишь говорит о том, что с данным человеком ещё не выстроены дружеские отношения.

Американская улыбка приятна, но не более того. Ожидать от улыбающегося американца того же, что мы ожидаем от русского, наивно. На этом не раз ошибались представители обеих культур.

При этом такая улыбка нравится далеко не всем американцам. Один мой знакомый американец, вернувшись в Москву, сказал: «Ух, наконец-то я могу не улыбаться, когда не хочу».

В коммуникации двух культур нам было особенно больно осознавать, что за улыбкой иногда ничего не стоит, тогда как для них становилось сюрпризом, что внешне угрюмый человек может оказаться совсем не таким.

Всё это свидетельствует о различии культур и способов мышления. Западная система образования изначально подогнана под их тип мышления, социальные отношения и экономические потребности.

Сегодня можно наблюдать тенденцию глупого копирования этой системы и её неосмысленного применения в нашем образовании, культуре, быту и других сферах. Логика проста: раз у них это хорошо работает, давайте делать так же, и у нас всё будет так же хорошо. К сожалению, на практике часто становится только хуже.

Безусловно, в западной системе есть немало полезного, и многое действительно стоит адаптировать. Однако существуют и такие элементы, от которых разумнее держаться подальше.

Советская образовательная система готовила специалистов, способных мыслить на глубинном уровне. Для этого требовалось больше времени, чтобы человек научился самостоятельно формулировать выводы и учитывать ситуацию в целом. Если у человека болит голова, недостаточно просто заглянуть в справочник и выписать обезболивающее. Квалифицированный врач будет искать причину и лечить именно её, а не симптом. Это может быть связано с шейным остеохондрозом, а может — с проблемами желудка. Следовательно, болеутоляющее средство не решает саму проблему.

Точно так же, если ребёнок не хочет учиться и ведёт себя неадекватно, у этого есть определённые причины. Часто бывает недостаточно наказывать его лишь за последствия — плохие оценки, отсутствие мотивации и нежелание учиться.

Показателен и пример компании TOEFL, которая долгое время считалась эталоном в разработке тестов по английскому языку для поступления в американские вузы, но в последнее время терпит убытки и теряет репутацию. Китайские специалисты, детально проанализировав структуру этих тестов, выявили в них определённую закономерность и разработали методы их успешного прохождения даже без знания языка. Анализируя вопросы по заданному шаблону, такая методика позволяет находить правильные ответы, не вникая в содержание самих заданий.

Этот подход был поставлен на поток. В результате сегодня американцы возмущаются большим количеством китайских студентов, поступающих в их вузы с высокими баллами TOEFL, но при этом не владеющих английским языком на должном уровне.

Наши школьники идут по схожему пути. Предполагается, что человек всесторонне изучает английский язык, и его уровень возрастает соответственно. В свою очередь, тест ЕГЭ, так же как и TOEFL для американских вузов, должен объективно отражать уровень знаний ученика. Однако на практике этого не происходит: школьники сосредотачиваются на сдаче теста, а не на реальном изучении языка.

Творческое овладение предметом предполагает понимание принципов его функционирования как системы. Изучающий постигает взаимосвязь элементов этой системы — будь она лингвистическая, механическая или иная. Он обращает внимание на исключения и пытается понять причины их возникновения.

Почему английский язык называют языком исключений?

Некоторые лингвисты шутят - «пишется Ливерпуль, а читается Манчестер». Будучи весьма консервативными, англичане перенесли это качество своего характера и на язык. Систематизированная и стандартизированная письменность практически не изменилась со времён Шекспира. С течением времени произношение слов менялось, тогда как их написание оставалось прежним.

Погружаясь в историю языка, изучая культуру и традиции народа, человек начинает лучше понимать сам предмет. Он видит целостность и взаимосвязь всех элементов системы. Обладая этой, на первый взгляд, избыточной информацией, ученик быстрее осваивает язык, а качество такого обучения оказывается значительно выше. Материал, усвоенный таким образом, сохраняется в памяти гораздо прочнее.

Обладая знаниями на подобном уровне, человек способен предсказывать, моделировать и чувствовать язык интуитивно. Язык перестаёт быть набором слов и правил с исключениями и превращается в систему закономерностей со своими внутренними противоречиями, которые, в свою очередь, также вытекают из определённых правил.

Теперь вернёмся к нашему ЕГЭ. Принцип, следуя которому можно достичь максимальных результатов в этом тесте, — знание ответа. Понимание закономерностей и вывод правильного ответа на основе понимания принципов здесь не дают высокого результата. Для мыслительного процесса требуется время, а в ЕГЭ и других вступительных тестах, преимущественно западных, время на ответ крайне ограничено. Предполагается, что обучающийся уже знает ответ, а не выводит его дедуктивным путём.

Это прекрасно понимают учителя, готовящие учеников к сдаче ЕГЭ, поэтому они вынуждены играть по этим правилам. Не углубляясь в детали, суть и глубину предмета, они проходят с учениками огромное количество тестов, уделяя внимание прежде всего форме заданий, а не глубокому пониманию материала. В результате ученик запоминает множество разрозненных правил и деталей, которые после сдачи экзамена забываются так же быстро, как были выучены.

Совершенно иначе усваивается информация, которая была выведена самим учеником на основе знания азов и фундаментальных принципов работы системы. Такая информация остаётся в памяти надолго. Она хранится в связанной форме, и даже если какие-то её элементы со временем стираются, они легко и быстро восстанавливаются.

Что же происходит на самом деле? В целях экономии времени готовящиеся к экзамену налегают на решение большого количества тестов, стремясь приобрести навык их выполнения и выявляя чисто формальные закономерности в структуре заданий. Сам язык при этом отходит на второй план. Он перестаёт быть целостным и живым и заменяется набором приёмов и уловок. Такое изучение языка не приносит радости. Любовь к предмету, переживание его духа и удовольствие от самого процесса исчезают, а средства обучения подменяют собой цель.

Введя ЕГЭ, мы действительно приблизились к западным стандартам: тем, кто готовится к экзамену по английскому языку, становится легче сдавать TOEFL, поскольку структуры этих тестов во многом схожи. Однако подобный подход подрывает любовь к предмету, уничтожает творческое отношение к обучению и превращает по-настоящему интересные дисциплины в сухие и безжизненные наборы правил и вопросов-ответов.